XXXIV

Прожаренный воздух не давал дышать, залезая в легкие, иссушал их. На небе ни облачка, в деревьях ни ветерка. Жара.

«Кошачий хутор» скучал по своей хозяйке, село, напротив, радовалось происшедшему с его хозяйкой. Селяне вообще склоны были радоваться бедам ближнего своего и огорчаться радостям чужим: скажем, заработал селянин миллион — огорчение для соседей, надо же повезло охламону, а спрашивается за что? был бы человек важный, а то так Васька с «Дорожной» улицы.

Пропьет, проиграет, потеряет денег сосед — приятно, надо же какой дурачина.

«Слышали, расфуфыренную в тюрьму посадили? Таньку Проскурякову хотела убить».

Отвечают: «Там ей и место, а то приехала, вся такая, тьфу, пусть посидит, там ей и место».

При этом надо отметить: Алевтина никому ничего плохого не сделала, ни одного плохого слова кому-либо не сказала, и все же заслужила ненависть селян, такие вот были они простые люди.

Алевтину действительно на время следствия посадили в тюрьму по ходатайству следователя, судья в подробности не вдавалась: она спешила домой, очень ей хотелось холодного пива на набережной города, так что быстренько согласилась со следствием —ему видней.

Не состоявшийся жених Алевтины, Петр Алексеевич - бывший участковый, а теперь будущий пенсионер по выслуге лет, являлся потерпевшим в уголовном деле, возбужденном в отношении Алевтины, которая якобы препятствовала работе правоохранительных органов, опоив сотрудника полиции зельем.

Руководство участкового предложило ему выбор после его «ночного мальчишника»: даешь нужные показания и получаешь пенсию, в противоположном случае — позорное изгнание. Он выбрал пенсию.