XXXXVI

Стоя перед зеркалом Татьяна, холодея от ужаса, начала видеть связь между убыванием луны и увяданием своего тела. Изменения происходили односторонне, как ночное светило, не спеша, уменьшалось с одной стороны и превращалось в месяц, так и тело Татьяны худело и дряхлело с одной стороны, но тело еще можно было скрыть под одеждой, а вот лицо – нет. С одной стороны было кругло, румяно, свежо, другую часть коснулась дряблость, сухость и желтизна. Контраст становился заметнее с каждым днем, и выглядело это безобразно и отталкивающе. Ладно, если бы изменения, хоть и в худшую сторону, происходили равномерно, а здесь лицо становилось перекошенным: одна сторона была красива и привлекательна, молода; другая, стара и безобразна. Татьяна смотрела на свое отражение и слезы злости и досады, бессилия лились по ее таким разным щекам. Она не знала, что предпринять, она не могла выйти на улицу, не могла появиться на людях с таким лицом; к ней стало ясно приходить понимание ужаса ее положения. Татьяна хотела встретиться с Алевтиной и готова была на коленях просить прощение, но это невозможно с такой внешностью, если только в парандже; а в парандже она будет выглядеть еще более пугающе, а к ней домой ее не привезут. Эх, если бы была Алевтина у себя дома на своем хуторе, то Татьяна могла в ночи незаметно прийти к ней, но она сама, собственными руками упрятала ее туда, где теперь не может достать, таковы превратности жизни, думаешь, создаешь проблемы кому-то, а на самом деле взращиваешь свой «геморрой».

Ей звонил Слава, хочет встретиться, ему нужны женские ласки, а она? Как она теперь? Если он ее увидит, то просто убежит в ужасе. Она потрогала свою обвисшую грудь, провела пальцами по костлявому бедру и расплакалась. Что делать? Никакие решения не приходили в голову. Как теперь жить? Ах, как хорошо было жить красивой, как омерзительно быть обезображенной по своей же глупости. Что она теперь может? Убить Алевтину. Да и этого она не может. Убить себя? И этого она тоже не может, как же дальше жить.