I
Солнечные лучи пролезли сквозь узкие щели зарешеченного
окна, оказались на столе, стоящем в середине неопрятного
помещения. Оттолкнувшись от него и разбежавшись в
разные стороны, они окрасили в золото железные
двухъярусные нары, расположенные вдоль унылых стен;
другие лучики, спрыгнув на грязный пол, расплылись на
нем теплыми, широкими линиями. Солнечный свет на
короткое время изгнал тоску и безнадегу, засевшую в
этих стенах. Утро пришло в тюремную камеру №1. Это
было одно из многих жилое помещение, расположенное в
двух этажном здании. Оно имело все необходимое для
жизни: спальные места, туалет, умывальник, стол для
приема пищи. Попасть или покинуть камеру можно было
через две двери: одна сваренная из железных прутьев,
другая глухая, со смотровым отверстием (глазком) и
небольшим открывающимся окошком для раздачи пищи
(кормушкой). Глазок в двери был устроен так, что
смотреть можно было только внутрь помещения с наружной
стороны двери. И сейчас в него смотрел человек. Двое
других стояли ожидаючи рядом, в стороне. Это были
сотрудники Следственного Изолятора города N. Внутрь
камеры смотрел начальник Следственного Изолятора
полковник Деревянный Николай Иванович. Высокий
атлетически сложенный мужчина. Рядом находились два
контролера (надзиратели, дежурившие в коридорах тюрьмы).
Один из них толстый, краснолицый прапорщик, которому
осталось служить год до пенсии; другой чернявый
невысокий худощавый парень двадцати трех лет с именем
Данила.
Утренний солнечный свет пытался разбудить сонный коридор, который разделял ряды камер, наполненных унынием, страданием, безумием, злобой и ненавистью.
Залитый жизнерадостным свечением полковник силился что-то
рассмотреть через глазок.
— Не вижу, — сказал он, не отрываясь от смотрового
отверстия.
— Да там он, — сказал лениво прапорщик, — под окном на
нижнем ярусе посмотрите.
— Солнце чертово, прямо в глаза лезет.
Солнце обиделось и отгородилось от людей тучкой, лучики
поблекли и пропали. Без них тюремный коридор потемнел и
превратился в мрачную серость.
— Ага, вот вижу, — сказал начальник тюрьмы, за тем
оторвавшись от глазка, повернулся к подчинённым. Те с
выжиданием смотрели на него: старый прапорщик с рабской
преданностью, молодой Данила с озорством и любопытством.
— И что все попросились на выход, как он вошел? — пошутил
главный по тюрьме.
— Да просто обезумели, бунт подняли, шконки отрывать
начали; в коридор вывели их, успокоились, назад ни в
какую. Пришлось расселять, а мест сами знаете,
нет, — заговорил быстро прапорщик.
— А тот что? — полковник махнул головой в сторону двери.
— Он как зашел, молча сел, ни привет те, ни ответ; у него
спрашивают то-се, а он молча сидит у параши, а потом все
обезумели и ломиться из хаты. А он как сел, так и
сидел.
— И ни слова не сказал. Может малява какая? — допытывался
начальник изолятора.
— Да не было ничего, что вы, я заметил бы, не в первой.
— Ладно, разберемся, — сказал полковник.
1