Полковник Деревянный очень сильно переживал события, которые происходили в его тюрьме, в его жизни: точнее карьере по вине какого – то непромытого чушка. Тип, который содержался у него в камере № 1, очень ему не нравился: он был на него зол просто до безумия. Елена Петровна ему тоже не нравилась, на нее он тоже сердился не меньше чем на Толика Лоскутова. Расстроил его и Пепел, уснув в самый ответственный момент.
«Как так может быть: спит себе богатырским сном и все,
никаких отклонений в здоровье, просто спит как медведь
в спячке, возможно ли такое с людьми?», — думал он, идя
по коридору тюрьмы. «Баба эта еще со следственного
комитета, сволочь, я делал все что можно, а она сука.
Тут на пенсию хотя бы уйти нормально, а уж о переводе в
управление и думать нечего. А этот типок с первой,
оказался просто слюнтяй; как я просмотрел, да и причем
тут я? Я тюрьму охраняю, следствие не виду, какие ко
мне претензии. Труп на тюрьме, а что труп? Первый что
ли, тем более без следов насилия. К медику вопросы, он
по здоровью отвечает, не я. Посмотрим еще, я тоже не
первый день в органах, дело за проверкой», — рассуждал
начальник тюрьмы, смотря в никуда. Вдруг взгляд его
уперся в кучку мусора в углу.
— Что за дела? — рявкнул он на услужливо семенящего
рядом толстого прапорщика. Тот вздрогнул, преданно
посмотрел в лицо начальника, и поймав его взор,
последовал за ним и уткнулся глазами в мусор.
— Не могу знать, только заступили, товарищ
полковник, — зарапортовал он быстро.
—Убрать.
— Будет сделано.
— Что в первой?
— По смене ничего не передавали, тихо как обычно.
— Тихо как обычно, слышал? — спросил Деревянный,
идущего рядом оперативного работника. Тот усмехнулся:
мол, что еще этот может сказать.
— Когда эта жара спадет? — задал вопрос полковник.
— Да, Николай Иванович, одолела проклятая, и нас мучает
и арестантов, духотища, жалуются, — заговорил прапорщик,
пытаясь зайти вперед полковника, чтоб заглянуть в лицо.
— Не хер жаловаться, не на курорте, — жестко рассудил
оперативный работник.
— Справедливо замечено, — отозвался старый служака
тюремных коридоров, заглядывая в лицо молодого
оперативного работника.
Так за разговором подошли к первой камере.
— Открывай, — скомандовал начальник тюрьмы.
Старый служака, заглянув в дверной глазок, засуетился с ключами; дверь отворилась одна, затем другая, освобождая проход в камеру. В помещение вошли начальник тюрьмы и оперативник, прапорщик остался стоять в коридоре у распахнутой двери камеры. Человек, содержащийся здесь, стоял у ржавого умывальника, открывал кран, из которого начинала течь мутная вода, он пробовал ее рукой, после чего перекрывал течение непрозрачной жидкости, смотрел непонимающе на кран и повторял процедуру снова. По всей видимости, этим он занимался уже длительное время, пытаясь что–то понять, но у него это не выходило.
Визитеры отвлекли его от осмысления тайны рукомойника;
он обозрел вошедших и уперся взглядом в Деревянного.
— Ты начальник тюрьмы, так? А горячий воды нет, ты это
знаешь? — указал пальцем на водяной кран узник.
— Не понял? — начал с угрозой в голосе Деревянный.
— Что тут непонятного? Воды, говорю, горячей нет в моей
камере. Почему?
— Потому что в тюрьме в камерах нет горячей воды: не
предусмотрено; понятно? — вступил в разговор молодой
оперативный работник.
Узник посмотрел на него внимательно, затем уставился на
начальника тюрьмы. Деревянный от визуального напора
растерялся, жутковато выглядели глаза Толика: сочетание
великого разума и воли с безумием.
— Это что за хмырь? Слесарь? — не отводя глаз с лица
Деревянного, задал вопрос.
— Кто? Я те сейчас такого слесаря, — начал было молодой
офицер, но Толик не глядел на него, а продолжая
испепелять глазами полковника, спокойно сказал,
рассуждая в слух:
— Нет, это не слесарь, — и вдруг закричал истерично на
начальника тюрьмы, — мне слесарь нужен, а ты кого привел.
Его крик, а правильнее сказать визг, разорвал воздушное
пространство камеры в клочья и на высоком давлении
загнал клочки в слуховые отверстия присутствующих.
Зрелый мужчина и молодой парень, сгорбившись, прижали
плотно ладони к ушам в попытке защититься от звуковой
волны. Прапорщика вопль арестанта напугал до такой
степени, что он бросился бежать по коридору, потом
опомнился, остановился и застыл с отвисшей челюстью,
глядя невидящими глазами перед собой.
— Мне нужен слесарь, который починит кран, из него
должна течь не только холодная, но и горячая вода, я
что многого прошу? — спокойным голосом, как будто
ничего не произошло, продолжил Толик.
Полковник и молодой офицер специальной службы
выпрямились, перестав прикрывать уши, ошарашенно глядя
на говорившего. Тот, молча, с кротким видом ждал ответа.
— Но в тюремных камерах нет горячей воды: не
предусмотрено, — робко заговорил Деревянный, его
спутник в это время испуганно лупил глаза на
арестованного.
— Как не предусмотрено? Кем не предусмотрено? Что за
глупости вы мне говорите?
— Ну как, тюрьма, не предусмотрено, — оправдывался
начальник.
— Чушь, как это может быть не предусмотрено? А гигиена?
Мыться?
— Душ по субботам.
— А не по субботам?
Начальник Следственного Изолятора начал теряться, не
зная, что ответить. Был бы простой какой, он бы ему
объяснил про горячую воду, а тут хуже генерала.
Николай Иванович изо всех сил пытался найти разумный
ответ и не находил; муки мыслительных процессов
отражались на его лице: губы кривились, нос морщился,
глаза сужались до тонких щелей, лоб собирался в
складки.
— А если эпидемия, — рассуждал Лоскутов, — бактерии там
разные, вредоносные, да еще в закрытых локациях. Как
думаешь?
— Да хорош, какие к чертям эпидемии, не первый год на
службе, — возразил полковник.
— Точно подмечено, — вдруг просветлел и смягчился лицом
Толик Лоскутов, — к чертям, всех и все к чертям,
молодец генерал, а я думаю куда, а тут раз — к чертям.
Николай Иванович — заслуженный работник пенитенциарной
системы, начальник Следственного Изолятора, не смог
понять и разделить восторга арестованного. Он посмотрел
на молодого коллегу, стоящего в стороне, чуточку позади
него; тот непонимающе смотрел на происходящее: будто
находился в театре абсурда и перед ним разыгрывалось
нелепое представление с чудными актерами.
— А что зашел? — спросил Толик.
— Как что, — растерялся полковник, — я же хозяин тюрьмы.
— А – а – а, — протянул понимающе жилец камеры №1, — ну
ладно, спасибо, можешь идти.
Сказав это, Толик повернулся спиной к работникам изолятора, подошел к решетчатому окну и упер взгляд в небеса, на сколько позволяла конструкция, преграждающая обзор внешнего мира.
Офицеры нерешительно потоптались на месте и пошли вон из камеры №1.
17