Владимир Борисович пил коньяк, уставившись ничего невидящими перед собой глазами в телевизор. В ящике в очередной раз рассказывали об «успехах российской экономики». Но человека со стаканом коньяка в руках это не интересовало. Весь его разум был поглощён тем событием, которое он пережил несколько часов назад. Его сознание просто отказывалось верить в то, что он видел своими собственными глазами. Он не мог найти разумного объяснения тому, как женщина проходила мимо них несколько раз в своем собственном доме, не замечая присутствия шестерых мужчин у нее в гостиной. Не мог понять каким образом, без особых усилий, ее вывели из дому и посадили в микроавтобус. Было видно, что она изо всех сил пытается избавиться от власти человека, который управлял ей, но ничего не выходило. Событие, произошедшее позднее, потрясло видавшего виды Владимира Борисовича. Ему доводилось присутствовать при пытках, да и чего таить, принимать в них участие. Он любил наблюдать, как влияет физическая боль на сознание человека. Доставляло удовольствие отнимать волю у людей. Но здесь было то, что он не мог понять. Ту излишнюю ненужную жестокость. Маленький мужичонка был просто садистом: он с наслаждением издевался над женщиной. Она кричала так сильно, что казалось, от крика ее вывернет наизнанку. Отец Павел с интересом наблюдал за работой охотника. Время от времени священник задавал вопрос, и если Ларка не могла на него ответить или отвечала неубедительно, за дело брался маленький дяденька. Вопросы были не понятны Владимиру Борисовичу: кто обучал ее колдовству, получила ли она посвящение, где проходят шабаши, и кто на них присутствует. «В общем, полная ерунда», — думал он. И главное — ему совсем было непонятно; зачем ее нужно было убивать?

Отец Павел, когда все закончилось, успокоил его: «Все хорошо — сказал он. — Ты теперь многое знаешь, — это налагает на тебя ответственность». Это наложение напугало его: одно дело финансовые манипуляции, рейдерские захваты и совсем другое — охотники, ведьмы, попы и прочая ерунда. И уж совсем не хочется быть соучастником ритуальных убийств и какой-то чертовщины.
«Да, попал, — думал Владимир Борисович, сидя перед телевизором с коньяком в руках».

Через пару дней ему пришлось встретиться с Отцом Павлом и его мелкорослым товарищем. Они сидели в рядок, как три нахохлившихся воробья на проводах, на скамейке во дворике церкви, в которой служил Андрей; на той самой скамейке, на которой Матильда ждала юного пастыря теплым весенним вечером. А сейчас над головами было серое дождливое небо, ворующее блеск у золотых куполов церкви. Влажный воздух, гонимый ветром, пытался залезть под одежду к людям, как будто прячась от погони. Но носителей пальто и курток такое соседство не радовало, они ежились и кутались плотнее в свои одежды.

Отец Павел повернул голову к Владимиру Борисовичу, сидевшему между ним и охотником на ведьм, и поинтересовался у него:
— Ты в порядке? Все хорошо?
— Да, как бы да. А почему спросил?
— Мне кажется, ты чем-то расстроен и напуган. Это связано с происшествием с той белокурой дамочкой?

Владимир Борисович на вопрос священника как-то сжался весь в своем дорогом пальто, за тем неубедительно и неопределенно ответил:
— Не в этом дело.
— А в чем? — сурово глядя на него спросил носитель света истины на Земле.
— Я говорил тебе, что он не годится, — сказал глядящий куда-то вдаль перед собой охотник.
— Годится — не годится, — раздраженно сказал священник, — придеться сгодиться.
— Вы это о чем? — испуганно спросил Владимир Борисович.
— О том, силы зла умножаются, а нас все меньше и меньше, — ответил ему Отец Павел.
— Какие на хрен силы зла? Кого вас? Мне это все до фонаря, — взревел истерично мужчина.
— Не нужно кричать. Горло застудишь, да и место публичное, более того — святое, — твердо пресек истерику Отец Павел, — до фонаря ему, всем до фонаря, а кто будет сохранять равновесие?
— Не хочу я ничего сохранять, — слезно взмолился пенсионер спецслужб.
— А придется, — сказал тихо, но веско охотник.
— Знаешь что? — начал с угрозой в голосе и с гневом в глазах Владимир Борисович; но встретившись с глазами маленького мужчины, замолчал и сжался сильнее прежнего.
— Ты теперь знаешь, — разъяснил сурово мужичонка, — это знание налагает обязательства.
— Я не хотел ничего знать.
— В данный момент какое это имеет значение? Ты знаешь, и тебе к нам и или к ним. Но к ним ты не попадешь, мы не допустим, — объяснил охотник.
— Я не хочу ни во что такое ввязываться.
— Ты ввязался. Назад пути у тебя нет: или ты с нами или, ну ты понимаешь? — ласково сказал священник, — готовься к посвящению, не бойся, — все будет хорошо.

30